Официант - Музей природы

Спасибо Лешке. Без него бы никогда не пришло в голову потащиться в Музей истории природы. Ходишь в знакомые места, знакомые музеи, к знакомым людям. Тут приезжает к тебе друг из другого города и видит твой мир своими глазами. Лешка – филолог. С какой стати филологу идти в Музей природы? Я – уже бывший филолог. Человек, можно сказать, прошлой жизни бывший филологом. Но, оказывается, какие-то мысленные схемы продолжают фонить в сознании: можно бродить по музеям искусства, забрести в музей Фрейда, однажды побывать в музее Моцарта, но в музей природы... или в кунсткамеру.... Какое отношение имеет мир идей к материальному миру? В последнем все так знакомо, так банально – до истомины. То ли дело – мир образов, мир фантазии, мир человеческих мыслей и судеб! Но Лешка почему-то пошел смотреть ископаемые скелеты, вернулся в совершенном восторге с горящими глазами, с рассказами взахлеб. На утро подскочил по-раньше и опять побежал туда же. Загадка...

Прошел год. Я решила записаться в безработные. Раз в жизни пару месяцев похалявить за государственный счет. Мне и это никогда бы в голову не пришло, если бы не подруга. У меня же есть две руки, две ноги – не к лицу как-то в безработные-то. Да и чувство ответственности не позволяло. „Есть другие, которым действительно тяжко - вот им и нужна помощь“, – думала я. А мне? Я справлюсь. Да и халявщиком я себя не чувствую отнюдь. А тут приперло так, что не знаешь, как за квартиру заплатить. Вот подруга и подсказала: тебе что, гордость, мол не позволяет? „Да нет, не гордость. Просто так не делают“, – думала я. Но выбора не было, и пошла, как миленькая. На два месяца. Чтобы появилась возможность думать о чем-то другом кроме денег. В магистрате в безработные оформили, но обременили парой обязанностей. Для начала – посетить информационное мероприятие, должное служить объяснением, что субсидию выплачивают не во славу халяве, а за то, чтобы дать человеку время найти работу. И, о чудо!, оказалось, что в программу поддержки безработных входит „Культурный паспорт“, позволяющий бесплатно посещать все музеи и даже некоторые театры! Знала бы я об этом раньше... Станным мне показалось, что из тридцати присутствовавших на мероприятии только я одна еле дождалась его конца, чтобы понестить за „паспортом“. Культура больше никого не интересовала. „Неужели так было всегда? – думала я, пока женщина за стойкой недоверчиво, словно инопланетянина, разглядывала меня, пытаясь понять, чего я от нее хочу. – Неужели я вообще первая из всех клиентов этого заведения, кто интересуется проходкой в музеи?“ – прокралась сомнительная мысль.
Примчалась домой, звоню другу-художнику: „Сашка, у меня бесплатный проход в музеи!!!“ – ору в трубку. „У меня он уже давно“ , – слышу удивленный ответ. Сашка за двадцать лет чужбины так и не понял, как функционирует приютившее его государство, но как бесплатно ходить по выставкам, он, оказывается, освоил.
– Поехали завтра в музей! – предлагаю я.
– Давай. В Музей истории природы, – уточняет он. И тут я вспоминаю Лешку.
– Ага, – соглашаюсь я недоверчиво, но уже с любопытством. Год назад отвергла бы эту мысль, как нонсенс. А за свои деньги точно никогда бы не пошла.

На следующий день проснулась удивительно рано, до полудня справилась со всеми делами, созвонилась с Сашкой, заехала за ним на велосипеде – на чем еще ехать в музей? не на машине же, – и мы отправились в наше странное путешествие. Сашка залихвацки проезжал на желтый свет, будто он был именно на машине и мог поддать газу, когда требуется. Но я остро чувствовала разницу между машиной и велосипедом. Так и ехали: я стояла на красном свете, а он ждал меня на другой стороне перекрестка.
Добрались. Привязали велосипеды, словно коней у таверны, к ограждению перед входом. Дворец Марии Терезии, построенный специально для габсбургской коллекции ископаемых. Ворота в другой мир. Сашка казался мне завсегдатаем в огромных просторах музея.
– Пойдем! – скомандывал он и направился сразу на второй этаж.
Мы вошли в первый зал, и у меня остановилось дыхание. Перед нами стояли настоящие динозавры. Первый был метров тридцать в длину. По высоте мы им всем не доходили и до колена.
Один из них двигался всем туловищем, не отрывая огромных ног от пола, и издавал известный нам из голливудских фильмов звук не то рычания, не то шипения, скорее - угрожающего выдыхания. Вокруг завороженные, с открытыми ртами, стояли посетители. Детей здесь не было. Мы замерли, как вкопанные, с задранными головами. Динозавр был живой и совершенно реальный. Время дрогнуло и мгновенно переместило нас на триста миллионов лет назад. Слух обострился настолько, что было чувство, будто у меня подросли уши. То же обострение произошло со зрением и нюхом. Что это была за планета, где жили эти гиганты? Неужели Земля? Я вам скажу, ЛСД – просто ничто, по силе изменения сознания. Прошли то ли часы, то ли века. Диназавр, наконец, замер в исходной позиции и затих. „Ух ты!“ – выдохнул Сашка. Оказалось, он тоже впервые видит этот аттракцион. Я постепенно пришла в себя и мне пришло в голову (то есть мы все вернулись в тело), что стой диназавр, не двигаясь, а води он только глазами, я бы точно грохнулась в обморок.

В следующем зале были представлены прочие современники диназавров. Пернатые, по-нашему. А на самом деле – всякая крылатая нечисть чудовищных размеров со смертоносными гигантскими клювами и когтями. У некоторых из них в клювах были еще и зубы. Если бы у наших страусов были потусторонние двойники из преисподней, в наказание заблудшим страусиным душам, то они бы точно выглядели менее устрашающе. Наш страус отбросил бы коньки при одном взгляде на этих монстров, даже не успев засунуть голову в песок. Боковым зрением я заметила стоявшую в углу зала десятиметровую коричневую колонну, доходившую до потолка. В полной тишине музея, оказавшегося камерой по телепартации, раздавались только выдохи и тихие восклицания находившихся в состоянии глубокого шока людей: „Вот, блин!“, „Ух ты...“, „Ё-ё-ё...“, „Ох-ть...“ – раздавалось то тут, то там, в том числе и на нашем родном языке. Прийдя в себя от бегающих в витринах „страусов“ и парящих под потолком птеродактелей, я наконец обернулась, чтобы рассмотреть колонну. Стало понятно, что это чья-то нога. Подойти ближе, чтобы прочесть – чья именно, как-то не захотелось.
Дальше нас ожидали витрины со всяким усато-рогатыми членистоногими. Брат однажды подарил мне маленького трилобитика, которых откапывают у нас на карельском перешейке. Он очень милый и живет уже лет двадцать на моем письменном столе в качестве не воняющего домашнего животного. И тут оказалось, что и у моего невинного домашнего зверя есть друзья в преисподней. Эдакие трилобитища размером с собаку. Но даже они оставались самыми привлекательными из всего, представленного в этом зале. Помните один из первых фильмов ужасов c Сигурни Уивер – „Чужой“? Думаете, те жуткие твари – выдумка Ридли Скотта? Ничего подобного! Оказалось, что „Чужие“ отдыхают, по сравнению со „Своими“... Если они действительно были „своими“, то есть жили на Земле, в чем я почему-то очень сомневалась.

В следующий зал я перешла со всеми симптомами начинающегося нервного тика. Левый глаз неконтролируемо подергивался. В витринах были представлены бабочки, пчелки и прочие насекомые. Но холодок уже бегал по позвоночнику сверху вниз и в затылке продолжал пульсировать ужас. Никогда в жизни я не смотрела на бабочек со столь настороженным вниманием!
Бабочки были размером со сковороду. Да, расцветки крыльев казались уникальными, но этим маскарадом напряженный до предела ум уже отвлечь было невозможно. Он анализировал каждую мелочь предельно конкретно, без всяких слюнявых эмоций, фиксируя малейшие детали. Я оглянулась, чтобы посмотреть, где Сашка, и увидела, что тот, словно зомбированный, фотографирует одну витрину бабочек за другой. В предыдущих залах он про свой фотоаппарат даже не вспомнил. Зафиксировав этот факт, мой ум опять сосредоточился на экспозиции. Меж великолепных крыльев с немыслимыми узорами скрывались жирные тела волосатых червяков с длинными лапами и усами. Потом шли витрины с паучками, кузнечиками и муравьями. Это мы бы их так назвали, обитай они в наше время в наших лесах. Но следовало делать поправки на время и место! Ум педантично, словно на магнитный носитель, фиксировал места обитания насекомых. При выходе из зала он предоставил мне список: „Малазия, Мадагаскар, Новая Гвинея – никогда!! Даже в страшном сне – нет!! Забудь все религии, храмы и культовые сооружения, которые ты мечтала посетить! Помни о насекомых!.. Никогда!!“

Следующим оказался зал рыб, погруженный в темноту и оформленный в стиле фильмов-ужасов, с локальной подсветкой. В огромных квадратных витринах плыли в воздухе пятиметровые акулы-людоеды. После бабочек и кузнечиков они не произвели на меня ни малейшего впечатления.
Древняя эпоха, очевидно, иссякла на богатство животных кошмаров. Следовал зал метеоритов. Тут я узнала, что они бывают металлические и каменные. Мы подошли к одному распиленному куску метеорита, внешняя поверхность которого говорила о том, что он пережил стадию плавления. По высоте он был чуть выше колена. На табличке значился вес – 2 тонны. Наука говорит, что кубический сантиметр грунта с поверхности Плутона, провалился бы под собственной тяжестью до ядра Земли. Такова его неземная плотность. Сашка любовно гладил срез инопланетной металлической материи, зачарованный ощущением совершенной гладкости. А я представляла себе Тунгусский метеорит, который, говорят, был размером с хрущовскую пятиэтажку. „Странно, что эта хрень не выбила Землю с ее орбиты“, – с благодарностью думала я. Мы подошли к тонким срезам каменных метеоритов, представленных в витрине. Среди десятка срезов сероватых оттенков было два, будто с вкраплениями солнца. Именно не слюды, не янтаря, а самого солнца - так, почти до боли в глазах, сверкали эти срезы. Оказалось, что сверкающие метеориты падали исключительно в районе Китая, и сегодня славящегося своими блестящими побрякушками. Остальные серые – преимущественно в Америке. Этот факт показался мне забавным. Пока я восторгалась метеоритами, Сашку привлек расположенный по соседству телеэкран с рулем. Вращая руль влево и вправо, можно было проследить на экране движение материков с момента основания Земли, перерулить через континентальную разъединенность настоящего времени в будущее, где все континеты состыкуются в один кусок суши, и город Вена, или то, что останется на его месте в процессе исторической мутации жизни на нашей планете, окажется на северо-восточном его окончании. Через полмиллиона лет, приблизительно.

В дальнем углу зала стоял железный макет солнечной системы, высотой с человека, выполненный для Марии Терезии каким-то гениальным немецким мастером. Вращая руль, можно было проследить движение планет вокруг солнца. Все планеты, включая Землю, двигались по своим собственным орбитам, находящимся под разными углами к эклиптпке, внутри большого кольца созвездий Зодиака. Как именно все это двигалось можно было лишь представить, потому что макет был накрыт стеклянным колпаком. Мы с Сашкой, восхищенные технической сложностью конструкции, ползали вокруг колпака, пытаясь подкрасться к макету со всех его неудобных угловых сторон и подсмотреть каждую отдельную шестиренку уникального аппарата. К восхищению все больше примешивалось обезъянье разочарование, что ничего нельзя потрогать руками, и невозможно покрутить колесо руля. В конце концов разочарование победило и я, уже почти обиженная, отвернулась от макета, будто он был живым и тоже мог оказаться обиженным моим исчезнувшим вниманием к его персоне, и пошла из зала. „Вот бы мне такую штуку домой! – плакал внутри меня расстроенный ребенок. – Только я бы хотела, чтобы он мог вращаться автоматически, демонстрируя мне неотвратное движение времени и беспрерывный полет нас всех в пространстве вселенной“, – подумалось мне дальше, что отвлекло мой мозг в новое направление: „В одну и ту же реку не войти дважды“ – выдал он мне. „В постоянном движении космоса ничто никогда не возвращается в ту же точку. Любая прошедшая минута остается навсегда в прошлом. Думать об этом прошлом, пережевывая в голове его отдельные фрагменты – совершенно бессмысленное занятие. А может быть даже опасное? Ведь глаза смотрят вперед, а мозг смотрит назад. Что хорошего может из этого получиться?“ – думала я, шагая дальше по музею. Поэтому, что было в следующих залах рассказать не могу. Обида и размышления отвлекли меня от реальности, и я ее просто проглядела.

Мы присели у большого телеэкрана, на котором визуализировалась теория большого взрыва: кусочки материи, летавшие по вселенной, постепенно склеивались в большие бесформенные кучки грязи, которые потом почему-то обретали форму шара и почему-то начинали раскаляться. Так, типа, возникали планеты, в которые, словно в плавильную массу вхлюпывались пролетающие метеориты. Один из них оказался настолько велик, что выбил с противоположной стороны демонстрируемой планеты („Земля“, – догадалась я), равновеликий кусок, который, однако, не улелел в космос, а почему-то остался на обрите Земли и с тех пор вращается вместе с ней („Луна“, – догадалась я). Но мой натренированный пройденными залами мозг отследил такое количество нелогических деталей фильма, что вопросов „почему?“ оказалось больше, чем понимания „как“, поэтому фильм меня совершенно не заинтересовал и был отвергнут сознанием, как липовая брехня ленивых ученых. Вселенная возникла как-то иначе. В этом я была уверенна.

Потом мы, кажется, спустились по лестнице на первый этаж и, открыв двери очередного зала, я опять пришла в себя, потому что на меня оказалось направленным копье, находившееся в руке то ли человека, то ли обезъяны – чего-то такого, человекоподобного. Обойдя волосатого уродца, мы уселись на диванчик, чтобы посмотреть лекцию о возникновении человека. Оказалось, что на Земле параллельно существовало три вида человекоподобных животных – неандертальцы, австрало-питеки и хомо-сапиенсы. Последние с течением миллионов лет вытеснили двух первых и расселились по всей планете. Это, типа, и были мы. Я обернулась, чтобы опять взглянуть на волосатого уродца с копьем в руке и еще двоих, сидевших у его ног – старичка и ребенка волосатиков. Тут я вспомнила день, когда нам в школе на уроке зоологии, кажется, преподавали теорию Дарвина. На доске висел плакат, где в конце ряда горилл, скрюченно стоявших в затылок друг другу, был изображен человек.
– Человек возник из обезъяны, – совершенно спокойно сообщила учительница.
Я подпрыгнула за партой, словно революционер, зовущий в бой за правду и честь человечества, и яростно заявила:
– Я – точно нет!
– Чего – нет? – не поняла учительница.
– Я – не из обезъяны, – с однозначной уверенностью пояснила я ей.
После этого меня выгнали из класса и в течении нескольких месяцев не позволяли посещать уроки зоологии. С тех пор я очень ценю подобный способ безаргументного обращения с отличающимися мнениями: „Я думаю иначе!“ – „Пошел вон! Думай в другом месте“. Вот так с тех пор и хожу по жизни.
Уроки зоологии меня, собственно, и не интересовали вовсе. Я никак не могла избавиться от ощущения, что нам не договаривают самого главного. А учительница после этого инцидента подрисовала в классном журнале между частоколом моих пятерок несколько двоек, и вывела мне в четверти единственную в моем аттестате тройку. Для меня ее поступок послужил лишь доказательством того, что большинство теорий зоологии – вранье полное. На тему тройки я даже не стала спорить – о чем можно спорить с человеком, происшедшим от обезъяны? Мне до сих пор не понятно, как можно рассказывать о Жизни так, чтобы погрузить детей в спячку? Учительница, вероятно, рассказывала о своей жизни. Моя уже тогда была совершенно другой.
Так вот. По поводу музея. Будете в Вене – сходите обязательно! Может статься, что вы пройдете через состояние полного потрясения. Я уверена, что подобные состояния нам совершенно необходимы. После потрясений внутри нас чего-то рушится и обсыпается старыми ошметками. А значит освобождается место для возникновения чего-то нового. В моем случае, это привело к новому представлению о развитии нашей цивилизации и возникновению теории ее потенциального развития в будущем. Но это уже другая история.

Юлия Витославски, 2013

Добавить комментарий