Официант
Официант приблизился, танцуя. Не то, чтобы его ноги выписывали пируэты или отбивали чечетку, или скользили над гладью паркета. Нет. Они делали вид, что совершают обыкновенные движения ходьбы, мучительно сдерживая, намеренно сковывая врожденную, живущую в них потенцию танца. Энергия танца пронизывала мускулы его тела, ощущалась на уровне почти визуальном, была можно сказать, зрима. Будто рядом с хотевшим казаться сдержанным и чинным телом, существовало другое, ведущее свою собственную танцующую жизнь. Официант, таким образом, присутствовал, отсутствуя.
Он справился в конце концов с пространством, преодолев его по мучительно банальной траектории, то есть пройдя наиболее коротким путем от двери до нашего столика. Все остальные траектории, по которым хотели пуститься в пляс его ноги, остались непройденными, непознанными, неоттанцованными, нетронутыми его неугомонными, но вынужденно контролируемыми подошвами. Спросил: «Чего пожелаете?». Банальная фраза в конце банального пути. В шоке оказалась я, а не он. Он как-то привык уже, наверное.
Я не верила, от самых дверей не верила, что он справится с пространством. Он должен был остановиться посреди зала, уж если решил пересекать его по прямой, отставить ногу и в пафосной гамлетовской позе начать некий еще не знакомый, возможно даже еще никем не написанный монолог.
Я больше не хотела никакого кофе и даже забыла, где нахожусь вообще. Следовало в конце концов дать ответ на буквально случайно заданный вопрос, на соскользнувшую с его губ фразу, на вывалившиеся из его рта слова. Но тут меня отвлекло другое: хотя его ноги теперь стояли относительно спокойно, я вдруг увидела его руки. В них странным образом пребывали блокнотик и карандаш. Пребывали и отсутствовали одновременно. Точнее, предметы случайно находились в его руках, своей очевидной чуждостью вызывая полное недоумение пальцев. Пальцы вертели, терли, перекладывали предметы, не в состоянии смириться с неизбежностью факта держания. Это их нежелание признаться в держании заряжало сами предметы неким отчуждением, ставило их существование под вопрос. Приходилось, чуть ли не протирая глаза, напряженно вглядываться, чтобы убедиться, что речь в самом деле идет о блокноте и карандаше, а не, к примеру, о разноцветных мячиках клоуна...
Он все еще стоял, ожидая ответа...
Ничего не ожидая.
Да и не стоял вовсе, был не здесь.
Губы. Его губы шевелились... Они-таки произносили тот самый монолог... Я вовсе не ошиблась. Ясное дело! Они не могли не произносить.
Где был он сейчас? На какой сцене? В какой роли? На мгновение показалось, произнеси я какое-нибудь слово, я прерву спектакль. Но поняла, что прервать его невозможно, как невозможно прервать живое дыхание человека. Сказанным мною словом я просто запущу в движение все эти отдельно существующие части тела, упорядочу вихрь разнообразных желаний, исходящих от них, объединю их необходимостью движения к одной цели, пошлю их все в одном направлении. Части тела пойдут, но официант за ними не последует. Официанта не получится вообще. Может быть, он останется стоять здесь, вот как сейчас, и будет дальше глядеть в окно на сияющие солнцем горные склоны. Глядеть не видя. Тело и его части сходят принесут кофе и вернутся к нему. Потом он, может быть, к ним и присоединится.
Кое-как справившись с замешательством, не увидев и не услышав главного, но почему-то скрываемого, я заказала кофе. Этот заказ был равносилен предательству, подлому соглашению играть пошлую примитивную игру. Я уже ненавидела себя за это. Официант не смутился нисколько, повернулся на каблуках, почти согнув колено в отмашке фламенко, завершающей набор движений одной композиции, и зачертил обратную траекторию, сделав-таки ровно в точке начала третьей четверти зала один предательский шаг в сторону. Только одна нога сделала. Вторая удержалась. Чечетки не последовало, фламенко не состоялось, даже антраша не прыгнулось, но чего это стоило ему и мне!
Когда он исчез из вида, я закурила сигарету и выпустила дым в ту сторону, где он только что стоял, будто надеясь, что в облаке проявится оставшийся силуэт, смотрящий в окно. Не появился.
Через несколько минут все началось по-новой. Официант танцевал над паркетом по зыбкой направляющей между дверьми и моим столиком. Руки были заняты. Попробуйте танцевать с завязанными спереди руками. Сложно. Очень. Но у него все равно получалось. Безукоризненно прямая осанка, в одной скованной руке дрожит поднос, другая – пытается не делать посторонних движений, но ей это не особенно удается. Пальцам не удается вовсе: они живут своей жизнью, не то отсчитывая некий музыкальный такт, не то дирижируя невидимым оркестром. И все же несвобода правой руки оказывается слишком большой жертвой, чтобы не потребовать компенсации. Роль вспомогательного актера, статиста, вдруг выдернутого из темноты кулис в свет рампы, перехвачена плечами. Плечи представляют теперь партнера по танцу ногам, где-то подергиваясь, где-то поочередно подаваясь вперед, в такт той самой, неслышной мне музыке, которой дирижируют пальцы.
Дотанцевав, он уже собирается переставить чашку черного экспрессо с подноса на стол, и тут я не выдерживаю:
– Зачем вы ушли со сцены?
Официант вздрагивает.
«Узнан!» Эмоции радостно ускользают из-под контроля, выпархивают будто стая выпущенных бабочек изо всех швов и щелочек тесного фиглярского костюма официанта. Поднос накреняется, и чашка эспрессо, сопровождаемая стаканами с водой, едва не оказывается на моих коленях. Я вижу этот неизбежно-катастрофический дрейф боковым зрением и в самый последний миг разрываю наше глаза-в-глаза. Официант чудом успевает выровнять поднос, застав все находящиеся на нем предметы дружно столпившимися у самого края, и обрывает их победное шествие в сторону грохочущего потенцией дребезга крушения. Я облегченно вздыхаю.
– Как вы узнали, что я актер?
– Знаете, это очень сложно проглядеть. Труднее как раз было понять, каким образом вы оказались в официантах. Вы просто обязаны рассказать мне эту историю.
Кофе, спасенный от самоизливания, все еше продолжает нервно колыхаться в чашке на столе. Официант грустно улыбается:
– История очень банальная. Я родился в Гамбурге, закончил школу актерского мастерства. Оказалось, что поступить в театр актером – дело далеко не простое. Сначала я играл в массовках в мюзиклах, потом мне позволили исполнять некоторые второстепенные роли в отдельных спектаклях. Мне было все равно, в каком городе жить. Я обивал пороги театров по всей Германии... Попутно подрабатывал тренером аэробики, придумывал слоганы для пивоварен и обувных магазинов, снимался в рекламных роликах, даже для плэйбоя, однажды работал кухаркой у вдовы одного аптекаря... знаете, в Германии сейчас очень сложно найти работу. Не только в театре. Вообще. Единственное, что мне попалось за последние пару месяцев – эта вот работа в Австрии.
– И сколько вы думаете еще обманывать себя?
– Пока не знаю. Платят здесь хорошо. И местность очень красивая. У нас в Гамбурге, знаете ли, гор нет. Я просто наслаждаюсь ими сейчас.
В глубине ресторана старший официант начал заметно нервничать. Теперь он остановился в разъяренной позе, вперившись взглядом в моего собеседника. Тот, почувствовав, обернулся.
– Знаете, мне нужно работать. Я должен идти.
– Я вижу... Обещайте мне обязательно вернуться на сцену. Божественный дар не дается без возможности его воплощения. Запомните это.
– Спасибо вам. Я не забуду.
Удаляясь и, наверное, все еще думая над моими словами, он вдруг совершенно безотчетно поднял пустой поднос, до сих пор плоско висевший вдоль тела в его опущенной руке, и виртуозно крутанул его двумя пальцами, так что тот на мгновение познал неоднозначность собственного существования, зыбкость и непрочность бытия в плоскостном измерении, которому доступны лишь два положения – в плоскости горизонтальной или в плоскости вертикальной. Поднос перенесся в трехмерное пространство, предназначенное для объемных предметов, превратившись в волшебно-серебристый крутящийся шар. Шар, возникнув, тотчас инициировал божественный световой хорал, организовал непрерывный диалог во всеми прямыми и отраженными источниками света в зале. Он на мгновение объединил все разрозненные предметные существования ресторана единством общения: откликнулся на посланный из окна луч солнца и пасанул его зеркальному панно, то кинуло его дальше бокалам на готовом к приему вечерних гостей столе, после чего в игру вовлеклись вилки, зеркала, хрустальные пепельницы и подсвечники. Пролетая надо мной, луч краешком зацепил и оживил мир Сваровски на моем безымянном пальце. Встрепенувшийся мир кристалла послал свое магическое коричнево-золотое отражение на потолок зала.
Официант исчез за дверью, свечение прекратилось, хор умер, предметы, все еще ошарашенные световой полифонией и наслаждением единства, оказались снова предоставленными самим себе и вернулись к диалогам со своими привычными собеседниками: свечи – с бокалами, лучи солнца – с зеркалами и некоторыми подсвечниками. Перстень Сваровски, оказавшись в тени, загрустил от немоты и тусклости тщетного провождения времени.
«Божественное, вечное существует в одном пространстве с преходящим, – думала я, сидя в машине и оставляя за спиной обычный маленький ресторанчик, затерявшийся в одном из ущелий тирольских Альп, – существует, но не смешивается. Оберегает себя от опасности неразличения, перепутывания. Имеющий глаза да увидит. Имеющий силы да воплотит...»
Весенний день пребывал в самом разгаре. Шины скользили по тонкой блестящей корочке мокрого льда на узкой дороге. Серпантин упирался каждым своим поворотом то в сырой толстый ствол хищно-зеленой старухи ели, то в холодный рыхлый камень скалы, то вдруг в свеже-голубое небо. В неожиданно распахнувшейся перспективе зеркально сверкнули великолепием вечно-снежные вершины Альп. Солнечный зайчик, пойманный зеркалом машины, ослепил меня, заставив на миг зажмуриться. «Приветствую Тебя!» Я почувствовала, как на моих губах возникает благодарная улыбка.
Юлия Витославски, 2006
Спасибо Лешке. Без него бы никогда не пришло в голову потащиться в Музей истории природы. Ходишь в знакомые места, знакомые музеи, к знакомым людям. Тут приезжает к тебе друг из другого города и видит твой мир своими глазами. Лешка – филолог. С какой стати филологу идти в Музей природы? Я – уже бывший филолог. Человек, можно сказать, прошлой жизни бывший филологом. Но, оказывается, какие-то мысленные схемы продолжают фонить в сознании: можно бродить по музеям искусства, забрести в музей Фрейда, однажды побывать в музее Моцарта, но в музей природы... или в кунсткамеру.... Какое отношение имеет мир идей к материальному миру? В последнем все так знакомо, так банально – до истомины. То ли дело – мир образов, мир фантазии, мир человеческих мыслей и судеб! Но Лешка почему-то пошел смотреть ископаемые скелеты, вернулся в совершенном восторге с горящими глазами, с рассказами взахлеб. На утро подскочил по-раньше и опять побежал туда же. Загадка...
Прошел год. Я решила записаться в безработные. Раз в жизни пару месяцев похалявить за государственный счет. Мне и это никогда бы в голову не пришло, если бы не подруга. У меня же есть две руки, две ноги – не к лицу как-то в безработные-то. Да и чувство ответственности не позволяло. „Есть другие, которым действительно тяжко - вот им и нужна помощь“, – думала я. А мне? Я справлюсь. Да и халявщиком я себя не чувствую отнюдь. А тут приперло так, что не знаешь, как за квартиру заплатить. Вот подруга и подсказала: тебе что, гордость, мол не позволяет? „Да нет, не гордость. Просто так не делают“, – думала я. Но выбора не было, и пошла, как миленькая. На два месяца. Чтобы появилась возможность думать о чем-то другом кроме денег. В магистрате в безработные оформили, но обременили парой обязанностей. Для начала – посетить информационное мероприятие, должное служить объяснением, что субсидию выплачивают не во славу халяве, а за то, чтобы дать человеку время найти работу. И, о чудо!, оказалось, что в программу поддержки безработных входит „Культурный паспорт“, позволяющий бесплатно посещать все музеи и даже некоторые театры! Знала бы я об этом раньше... Станным мне показалось, что из тридцати присутствовавших на мероприятии только я одна еле дождалась его конца, чтобы понестить за „паспортом“. Культура больше никого не интересовала. „Неужели так было всегда? – думала я, пока женщина за стойкой недоверчиво, словно инопланетянина, разглядывала меня, пытаясь понять, чего я от нее хочу. – Неужели я вообще первая из всех клиентов этого заведения, кто интересуется проходкой в музеи?“ – прокралась сомнительная мысль.
Примчалась домой, звоню другу-художнику: „Сашка, у меня бесплатный проход в музеи!!!“ – ору в трубку. „У меня он уже давно“ , – слышу удивленный ответ. Сашка за двадцать лет чужбины так и не понял, как функционирует приютившее его государство, но как бесплатно ходить по выставкам, он, оказывается, освоил.
– Поехали завтра в музей! – предлагаю я.
– Давай. В Музей истории природы, – уточняет он. И тут я вспоминаю Лешку.
– Ага, – соглашаюсь я недоверчиво, но уже с любопытством. Год назад отвергла бы эту мысль, как нонсенс. А за свои деньги точно никогда бы не пошла.
На следующий день проснулась удивительно рано, до полудня справилась со всеми делами, созвонилась с Сашкой, заехала за ним на велосипеде – на чем еще ехать в музей? не на машине же, – и мы отправились в наше странное путешествие. Сашка залихвацки проезжал на желтый свет, будто он был именно на машине и мог поддать газу, когда требуется. Но я остро чувствовала разницу между машиной и велосипедом. Так и ехали: я стояла на красном свете, а он ждал меня на другой стороне перекрестка.
Добрались. Привязали велосипеды, словно коней у таверны, к ограждению перед входом. Дворец Марии Терезии, построенный специально для габсбургской коллекции ископаемых. Ворота в другой мир. Сашка казался мне завсегдатаем в огромных просторах музея.
– Пойдем! – скомандывал он и направился сразу на второй этаж.
Мы вошли в первый зал, и у меня остановилось дыхание. Перед нами стояли настоящие динозавры. Первый был метров тридцать в длину. По высоте мы им всем не доходили и до колена.
Один из них двигался всем туловищем, не отрывая огромных ног от пола, и издавал известный нам из голливудских фильмов звук не то рычания, не то шипения, скорее - угрожающего выдыхания. Вокруг завороженные, с открытыми ртами, стояли посетители. Детей здесь не было. Мы замерли, как вкопанные, с задранными головами. Динозавр был живой и совершенно реальный. Время дрогнуло и мгновенно переместило нас на триста миллионов лет назад. Слух обострился настолько, что было чувство, будто у меня подросли уши. То же обострение произошло со зрением и нюхом. Что это была за планета, где жили эти гиганты? Неужели Земля? Я вам скажу, ЛСД – просто ничто, по силе изменения сознания. Прошли то ли часы, то ли века. Диназавр, наконец, замер в исходной позиции и затих. „Ух ты!“ – выдохнул Сашка. Оказалось, он тоже впервые видит этот аттракцион. Я постепенно пришла в себя и мне пришло в голову (то есть мы все вернулись в тело), что стой диназавр, не двигаясь, а води он только глазами, я бы точно грохнулась в обморок.
В следующем зале были представлены прочие современники диназавров. Пернатые, по-нашему. А на самом деле – всякая крылатая нечисть чудовищных размеров со смертоносными гигантскими клювами и когтями. У некоторых из них в клювах были еще и зубы. Если бы у наших страусов были потусторонние двойники из преисподней, в наказание заблудшим страусиным душам, то они бы точно выглядели менее устрашающе. Наш страус отбросил бы коньки при одном взгляде на этих монстров, даже не успев засунуть голову в песок. Боковым зрением я заметила стоявшую в углу зала десятиметровую коричневую колонну, доходившую до потолка. В полной тишине музея, оказавшегося камерой по телепартации, раздавались только выдохи и тихие восклицания находившихся в состоянии глубокого шока людей: „Вот, блин!“, „Ух ты...“, „Ё-ё-ё...“, „Ох-ть...“ – раздавалось то тут, то там, в том числе и на нашем родном языке. Прийдя в себя от бегающих в витринах „страусов“ и парящих под потолком птеродактелей, я наконец обернулась, чтобы рассмотреть колонну. Стало понятно, что это чья-то нога. Подойти ближе, чтобы прочесть – чья именно, как-то не захотелось.
Дальше нас ожидали витрины со всяким усато-рогатыми членистоногими. Брат однажды подарил мне маленького трилобитика, которых откапывают у нас на карельском перешейке. Он очень милый и живет уже лет двадцать на моем письменном столе в качестве не воняющего домашнего животного. И тут оказалось, что и у моего невинного домашнего зверя есть друзья в преисподней. Эдакие трилобитища размером с собаку. Но даже они оставались самыми привлекательными из всего, представленного в этом зале. Помните один из первых фильмов ужасов c Сигурни Уивер – „Чужой“? Думаете, те жуткие твари – выдумка Ридли Скотта? Ничего подобного! Оказалось, что „Чужие“ отдыхают, по сравнению со „Своими“... Если они действительно были „своими“, то есть жили на Земле, в чем я почему-то очень сомневалась.
В следующий зал я перешла со всеми симптомами начинающегося нервного тика. Левый глаз неконтролируемо подергивался. В витринах были представлены бабочки, пчелки и прочие насекомые. Но холодок уже бегал по позвоночнику сверху вниз и в затылке продолжал пульсировать ужас. Никогда в жизни я не смотрела на бабочек со столь настороженным вниманием!
Бабочки были размером со сковороду. Да, расцветки крыльев казались уникальными, но этим маскарадом напряженный до предела ум уже отвлечь было невозможно. Он анализировал каждую мелочь предельно конкретно, без всяких слюнявых эмоций, фиксируя малейшие детали. Я оглянулась, чтобы посмотреть, где Сашка, и увидела, что тот, словно зомбированный, фотографирует одну витрину бабочек за другой. В предыдущих залах он про свой фотоаппарат даже не вспомнил. Зафиксировав этот факт, мой ум опять сосредоточился на экспозиции. Меж великолепных крыльев с немыслимыми узорами скрывались жирные тела волосатых червяков с длинными лапами и усами. Потом шли витрины с паучками, кузнечиками и муравьями. Это мы бы их так назвали, обитай они в наше время в наших лесах. Но следовало делать поправки на время и место! Ум педантично, словно на магнитный носитель, фиксировал места обитания насекомых. При выходе из зала он предоставил мне список: „Малазия, Мадагаскар, Новая Гвинея – никогда!! Даже в страшном сне – нет!! Забудь все религии, храмы и культовые сооружения, которые ты мечтала посетить! Помни о насекомых!.. Никогда!!“
Следующим оказался зал рыб, погруженный в темноту и оформленный в стиле фильмов-ужасов, с локальной подсветкой. В огромных квадратных витринах плыли в воздухе пятиметровые акулы-людоеды. После бабочек и кузнечиков они не произвели на меня ни малейшего впечатления.
Древняя эпоха, очевидно, иссякла на богатство животных кошмаров. Следовал зал метеоритов. Тут я узнала, что они бывают металлические и каменные. Мы подошли к одному распиленному куску метеорита, внешняя поверхность которого говорила о том, что он пережил стадию плавления. По высоте он был чуть выше колена. На табличке значился вес – 2 тонны. Наука говорит, что кубический сантиметр грунта с поверхности Плутона, провалился бы под собственной тяжестью до ядра Земли. Такова его неземная плотность. Сашка любовно гладил срез инопланетной металлической материи, зачарованный ощущением совершенной гладкости. А я представляла себе Тунгусский метеорит, который, говорят, был размером с хрущовскую пятиэтажку. „Странно, что эта хрень не выбила Землю с ее орбиты“, – с благодарностью думала я. Мы подошли к тонким срезам каменных метеоритов, представленных в витрине. Среди десятка срезов сероватых оттенков было два, будто с вкраплениями солнца. Именно не слюды, не янтаря, а самого солнца - так, почти до боли в глазах, сверкали эти срезы. Оказалось, что сверкающие метеориты падали исключительно в районе Китая, и сегодня славящегося своими блестящими побрякушками. Остальные серые – преимущественно в Америке. Этот факт показался мне забавным. Пока я восторгалась метеоритами, Сашку привлек расположенный по соседству телеэкран с рулем. Вращая руль влево и вправо, можно было проследить на экране движение материков с момента основания Земли, перерулить через континентальную разъединенность настоящего времени в будущее, где все континеты состыкуются в один кусок суши, и город Вена, или то, что останется на его месте в процессе исторической мутации жизни на нашей планете, окажется на северо-восточном его окончании. Через полмиллиона лет, приблизительно.
В дальнем углу зала стоял железный макет солнечной системы, высотой с человека, выполненный для Марии Терезии каким-то гениальным немецким мастером. Вращая руль, можно было проследить движение планет вокруг солнца. Все планеты, включая Землю, двигались по своим собственным орбитам, находящимся под разными углами к эклиптпке, внутри большого кольца созвездий Зодиака. Как именно все это двигалось можно было лишь представить, потому что макет был накрыт стеклянным колпаком. Мы с Сашкой, восхищенные технической сложностью конструкции, ползали вокруг колпака, пытаясь подкрасться к макету со всех его неудобных угловых сторон и подсмотреть каждую отдельную шестиренку уникального аппарата. К восхищению все больше примешивалось обезъянье разочарование, что ничего нельзя потрогать руками, и невозможно покрутить колесо руля. В конце концов разочарование победило и я, уже почти обиженная, отвернулась от макета, будто он был живым и тоже мог оказаться обиженным моим исчезнувшим вниманием к его персоне, и пошла из зала. „Вот бы мне такую штуку домой! – плакал внутри меня расстроенный ребенок. – Только я бы хотела, чтобы он мог вращаться автоматически, демонстрируя мне неотвратное движение времени и беспрерывный полет нас всех в пространстве вселенной“, – подумалось мне дальше, что отвлекло мой мозг в новое направление: „В одну и ту же реку не войти дважды“ – выдал он мне. „В постоянном движении космоса ничто никогда не возвращается в ту же точку. Любая прошедшая минута остается навсегда в прошлом. Думать об этом прошлом, пережевывая в голове его отдельные фрагменты – совершенно бессмысленное занятие. А может быть даже опасное? Ведь глаза смотрят вперед, а мозг смотрит назад. Что хорошего может из этого получиться?“ – думала я, шагая дальше по музею. Поэтому, что было в следующих залах рассказать не могу. Обида и размышления отвлекли меня от реальности, и я ее просто проглядела.
Мы присели у большого телеэкрана, на котором визуализировалась теория большого взрыва: кусочки материи, летавшие по вселенной, постепенно склеивались в большие бесформенные кучки грязи, которые потом почему-то обретали форму шара и почему-то начинали раскаляться. Так, типа, возникали планеты, в которые, словно в плавильную массу вхлюпывались пролетающие метеориты. Один из них оказался настолько велик, что выбил с противоположной стороны демонстрируемой планеты („Земля“, – догадалась я), равновеликий кусок, который, однако, не улелел в космос, а почему-то остался на обрите Земли и с тех пор вращается вместе с ней („Луна“, – догадалась я). Но мой натренированный пройденными залами мозг отследил такое количество нелогических деталей фильма, что вопросов „почему?“ оказалось больше, чем понимания „как“, поэтому фильм меня совершенно не заинтересовал и был отвергнут сознанием, как липовая брехня ленивых ученых. Вселенная возникла как-то иначе. В этом я была уверенна.
Потом мы, кажется, спустились по лестнице на первый этаж и, открыв двери очередного зала, я опять пришла в себя, потому что на меня оказалось направленным копье, находившееся в руке то ли человека, то ли обезъяны – чего-то такого, человекоподобного. Обойдя волосатого уродца, мы уселись на диванчик, чтобы посмотреть лекцию о возникновении человека. Оказалось, что на Земле параллельно существовало три вида человекоподобных животных – неандертальцы, австрало-питеки и хомо-сапиенсы. Последние с течением миллионов лет вытеснили двух первых и расселились по всей планете. Это, типа, и были мы. Я обернулась, чтобы опять взглянуть на волосатого уродца с копьем в руке и еще двоих, сидевших у его ног – старичка и ребенка волосатиков. Тут я вспомнила день, когда нам в школе на уроке зоологии, кажется, преподавали теорию Дарвина. На доске висел плакат, где в конце ряда горилл, скрюченно стоявших в затылок друг другу, был изображен человек.
– Человек возник из обезъяны, – совершенно спокойно сообщила учительница.
Я подпрыгнула за партой, словно революционер, зовущий в бой за правду и честь человечества, и яростно заявила:
– Я – точно нет!
– Чего – нет? – не поняла учительница.
– Я – не из обезъяны, – с однозначной уверенностью пояснила я ей.
После этого меня выгнали из класса и в течении нескольких месяцев не позволяли посещать уроки зоологии. С тех пор я очень ценю подобный способ безаргументного обращения с отличающимися мнениями: „Я думаю иначе!“ – „Пошел вон! Думай в другом месте“. Вот так с тех пор и хожу по жизни.
Уроки зоологии меня, собственно, и не интересовали вовсе. Я никак не могла избавиться от ощущения, что нам не договаривают самого главного. А учительница после этого инцидента подрисовала в классном журнале между частоколом моих пятерок несколько двоек, и вывела мне в четверти единственную в моем аттестате тройку. Для меня ее поступок послужил лишь доказательством того, что большинство теорий зоологии – вранье полное. На тему тройки я даже не стала спорить – о чем можно спорить с человеком, происшедшим от обезъяны? Мне до сих пор не понятно, как можно рассказывать о Жизни так, чтобы погрузить детей в спячку? Учительница, вероятно, рассказывала о своей жизни. Моя уже тогда была совершенно другой.
Так вот. По поводу музея. Будете в Вене – сходите обязательно! Может статься, что вы пройдете через состояние полного потрясения. Я уверена, что подобные состояния нам совершенно необходимы. После потрясений внутри нас чего-то рушится и обсыпается старыми ошметками. А значит освобождается место для возникновения чего-то нового. В моем случае, это привело к новому представлению о развитии нашей цивилизации и возникновению теории ее потенциального развития в будущем. Но это уже другая история.
Юлия Витославски, 2013